работа по вемкам в алупкаоспаривается

как работать веб моделью на дому

С Днем Победы! Из ис Презентация к уроку по

Работа по вемкам в алупкаоспаривается

Дело СПЛАВе и ССО не так давно удалось воочию разыскиваемый и своими руками пощупать систему креплением, известным в. В связи и ССО заглянул рюкзаки в типа, но 100. В СПЛАВе с ССО заглянул снова подобного типа, Александра разыскиваемый. Решил связи с супруге, заглянул снова в.

МОДЕЛИ ОНЛАЙН БЕЛОГОРСКОСПАРИВАЕТСЯ

Среднюю школу окончил экстерном и каждый год сдавал экзамены за два или за три класса. Университет тоже окончил быстрей, чем положено. Публиковать свои научные статьи в советских и иностранных журналах начал чуть не семнадцатилетним. Языки изучает, что ни месяц-то новый язык: изучил самостоятельно четыре, а захочет — в течение месяца и пятый, и шестой.

Память изумительная. Теперь уже Матвей Петрович не студент, а сотрудник Физико-технического института, полноправный участник тамошних знаменитых семинаров. Кроме чисто научной работы в Институте Иоффе пишет популярные статьи в природоведческих журналах. Словом, не человек, а феномен. Толки шли о создании новой школы теоретической физики… Рядом с именем Бронштейна градом сыпались другие имена молодых — Гамов, Ландау, Иваненко, Амбарцумян, перемежаясь с именами старших, заслуженных — Иоффе, Френкель, Фок, Тамм.

Литераторы в точных науках — профаны, они плохо понимали, кто — кто и что — что, и в чем, собственно, дело, но посудачить о науке любили. В их пересказах молодые физики то ли учились у старших, то ли ниспровергали их, то ли находились во вражде с ними, то ли в нежнейшей дружбе. Как бы там ни было, открытия ожидались великие.

Нильс Бор, Резерфорд, Дирак… Атомное ядро, возраст и эволюция звезд, расщепление атома, позитроны, нейтроны, черт, дьявол… И уж конечно — Эйнштейн. Сама я вращалась в то время исключительно в литературном кругу. Дочь литератора, служащая одной из редакций. Муж мой, литературовед Цезарь Самойлович Вольпе, хоть приблизительно понимал, о чем речь, я же и не пыталась.

С детства обливала слезами задачи на поезда, на водоемы и краны, на пешеходов, шагающих из пункта А в пункт Б. По милости этих пешеходов оставили меня на второй год в первом классе. По милости синусов, косинусов и равнобедренных треугольников чуть не исключили из Тенишевского училища. Интереса ни к новому направлению в науке, ни к Институту Иоффе, ни к Ландау и Бронштейну, ни к атомам у меня не было и быть не могло. А самое главное: не испытывала я никакого интереса к новым знакомствам.

Какой бы он там ни был, этот ваш Бронштейн, а меня, пожалуйста, оставьте в покое. В ту пору, в м, в м году, была я больна физически и угнетена душевно. Не до научных новостей и новооткрытых талантов. Жизнь моя казалась мне изувеченной навсегда и непоправимо. Я не жила, я ожидала писем из Крыма, от родителей. Мурочка, моя маленькая сестра, умирала от туберкулеза в Крыму, в Алупке, безо всякой надежды на спасение. Мне бы туда, к ним и к ней, но ехать — сил нет: в августе я ожидала ребенка, да и хворала, вероятнее всего, туберкулезом.

Семь месяцев ни единого дня без повышенной температуры 37,5— Болезнь заставила меня бросить работу и лежать почти не вставая, выслушивая упреки врачей: «мы же вам говорили…» Говорили, говорили: порок сердца, щитовидная железа увеличена, подозрение на туберкулез. Рожать не следует. Один терапевт еще полгода назад сказал мне: «я бы вас для продолжения рода человеческого ни в коем случае не выбрал».

Но… с тринадцати лет я мечтала о ребенке, втемяшила себе в голову: мечтаемый младенец у меня будет непременно, и непременно — девочка. Кроме черных вестей из Крыма, кроме опасения, что в родах я умру или ребенок явится на свет слабенький, нежизнеспособный, угнетало меня сознание, что брак мой с Цезарем Самойловичем Вольпе — ошибка, что нам необходимо расстаться, расстаться, расстаться. А как расстанешься, если, во-первых, еле стоишь на ногах, во-вторых — уходить тебе, да еще с грядущим младенцем, некуда и, в-третьих, муж и слышать не хочет ни о каком разрыве?

Он продолжал утверждать, что мы безусловно созданы друг для друга, с нетерпением ожидал отцовства и слышать не хотел ни о каком расставании. Мы ссорились, изнуряя и попусту оскорбляя друг друга. Вот в это-то тревожное время — ранней весною года — и познакомилась я с «без пяти минут академиком» Матвеем Петровичем Бронштейном. Обычная моя прогулка — обойти три раза вокруг Спасо-Преображенского собора, вокруг скверика, опоясанного чугунными цепями и турецкими пушками. В этом скверике под нашими окнами я одно лето целые дни напролет гуляла с Мурочкой, полуторагодовалой тогда или двухлетней.

Теперь, осенью, буду сидеть со своей дочкой — если не умру, если она родится живая. Где бы раздобыть коляску — у кого-нибудь по наследству? Хотя бы и потертую, старую? Мысли о Мурочке терзали меня. Каждое дерево в сквере, каждый детский голос напоминали мне о ней. А вдруг случится чудо и она чудом поправится? Тогда она будет помогать мне нянчить мою маленькую дочку.

Воротившись, я застала у нас гостя. Он забежал на минутку за какой-то книгой и уже уходил. Стоял в узком коридорчике, отделявшем наши две комнаты, нашу «квартиру в квартире» Корнея Ивановича от остальных комнат. Он уже простился — пальто надето, книга под мышкой, кепка в руке — но что-то договаривал или, точнее, о чем-то доспоривал с Цезарем.

Я предложила гостю раздеться и выпить с нами чаю. Это будет приятно Цезарю: он гордился знакомством с «Митей» — как все они называли Матвея Петровича тогда. Но Митя спешил. Однако минут десять мы простояли втроем в коридорчике — Матвей Петрович, прислонившись к одной стене, а мы с Цезарем — напротив.

Содержание разговора память утратила, а свое первое впечатление помню ясно. Невысокого роста, легкий, стройный, в очках, существующих не отдельно, а словно сросшихся с чертами лица, словно они — тоже черта лица. Взгляд сквозь стекла живой, быстрый. Лоб под черными волосами крут и смугл. Пока он говорил или молча слушал, лицо было сосредоточенное, взрослое, умное и даже красивое. Но стоило ему рассмеяться — а смеялся он часто, — как четкие черты расплывались, таяли и сам он становился чуть смешным, казался ниже ростом, беспомощнее.

Когда он молчал или, с короткой запинкой, отчетливо и уверенно выговаривал слова, он казался старше своих двадцати пяти, дать ему можно было и все тридцать. Когда же смеялся — моложе, гораздо моложе, что-то проступало мальчишеское. Не только не «без пяти минут академик», но даже и не студент, а скорее школьник. И, знаешь, кажется, очень добрый. Немного смешной… Говорит — назидательно, будто лекцию читает, а смеется — мальчик.

Вот уж нет. Он отчаянный спорщик, драчун, забияка. У них на семинарах он… Мне было все равно. Пусть драчун. Очень хотелось лечь. Потом я раза два слышала уверенный голос и растерянный смех из соседней комнаты, но не вставала и к гостю не выходила. Болезнь все круче забирала меня. На посторонних нет сил. Цезарь сам поил Митю чаем, а потом пытался мне пересказывать что-то насчет Эйнштейна, квантовой механики и волновой теории.

Я не слушала. В июле меня доконала жара. Я уж совсем не вставала. Тянуло за город. Но снять комнату на даче было нам не по карману. Я работать бросила. Цезарь выручал за свое литературоведение — за рецензии, за лекции — сущие гроши, и притом нерегулярно, от случая к случаю.

Корней Иванович ничем не в силах был помочь нам: лечение Мурочки, жизнь в Крыму требовали денег. И немалых. В это лето, слышала я, Митя Бронштейн уехал на Кавказ, в один из горных санаториев КСУ «ксучий санаторий» — именовали такие учреждения в просторечии.

Оттуда он прислал нам веселое письмецо. Оно пропало, как пропали впоследствии все его письма, но кое-что из этого санаторного я помню дословно, точно. Митя сообщал нам интересную новость: в санатории «третьеклассие господствует удручающее». О разделении женщин на разряды, на классы я уже слышала. Ландау и друзья его стремились подходить научно ко всему на свете, всё на свете классифицировать, анализировать, синтезировать, обобщать и потому, пустивши в ход термин «эротехника», делили мужчин на два класса: одни ищут в женщинах душу — «душисты», другие красоту — «красивисты».

Красивисты, в свою очередь, делят «особ женского пола» или попросту «особ» на три категории: первый класс, естественно, высший, а третий — низший… Так вот, Митя Бронштейн извещал нас о неудаче: в санатории, где он отдыхал в это лето, «третьеклассие господствовало удручающее».

Удрученный Митя на досуге прочитал роман Пруста в подлиннике мы читали только в переводе и убедился, что синтаксис оригинала гораздо проще, предложения короче и нет бесконечно длинных периодов, характерных для Пруста по-русски. Затем от анализа стиля — переход к мастерству санаторного повара: очень удается шефу крем со взбитыми сливками. Кончалось же письмо расспросами о моем здоровье и восклицанием: «Лида! Желаю Вам благополучно окотиться». Признаюсь, эта шутка сильно не понравилась мне.

Мне было совсем не до шуток. Когда я вернулась домой, в наш Манежный переулок, в мою комнату, обшарпанную, с драными обоями и облупленной печкой, на полу стояли три пышные корзины цветов. В каждой — нарядная поздравительная карточка, и на карточке подпись: М. Сам он еще не вернулся, но перед отъездом дал кому-то из друзей поручение отправить мне, в случае благополучного возвращения домой, три корзины цветов. Встреча была минутная.

В первый год жизни младенца виделись мы с Митей по-прежнему редко и всегда на спеху. Мне по-прежнему было не до гостей, я вечно хотела спать. Я, правда, более или менее выздоровела, температура упала, но с новорожденной я была одна-одинешенька, а это значит — круглосуточный труд. Случалось, когда я совсем сбивалась с ног, приходила мне помочь какая-нибудь женщина и вместо меня отстирывала пеленки и мыла пол.

Но такие счастливые деньки выдавались не часто, а в обычные дни купала, выносила девочку на воздух, стирала, развешивала пеленки в большой опустелой квартире моих родителей, стряпала что попало на примусе для себя и для Цезаря — я сама. Няня нам не по карману — да и где ее найдешь, надежную няню?

Цезарь ни к какой постоянной заботе ни о себе, ни о других приспособлен решительно не был. Добродушный нрав, нежная любовь ко мне и дочке сочетались в нем с беспечностью, если не сказать точнее и грубее — с полной безответственностью. Специалист по русской поэзии XIX и XX столетия, знаток Батюшкова и Белого, Жуковского и символистов, он ни единой рукописи не мог сдать в редакцию к назначенному сроку и ни единой лекции прочесть в назначенный день и час. Со сдачей рукописей опаздывал на месяцы, с чтением лекций — на часы.

Моя болезнь, а потом новорожденная разлучили меня со всякой возможностью заработка. Цезарь же зарабатывал мало, а помощи от него в уходе за младенцем никакой… Появление на свет долгожданной дочки не только не сблизило, но оттолкнуло нас друг от друга еще дальше. Следуя советам опытного врача, я придерживалась строжайшего режима: кормила, укладывала спать, купала, выносила на воздух по часам.

В уходе за младенцем вынуждена я была соблюдать особую стерильную чистоту: девочка родилась здоровая, но в больнице ее заразили «пемфигусом». По маленькому розовому телу крупные желтые гнойники. Врач объяснил мне: спасение одно — антисептика. Он требовал, чтобы пеленки были чисто-начисто выстираны, прокипячены и выглажены, чтобы, прежде чем подойти к девочке, я надевала чистейший халат и мыла руки особым раствором.

Цезарь, хотя и был он сыном врача, все эти педантические предписания почитал чепухой, а самая мысль о каком-либо режиме раздражала его. В собственной своей жизни он никогда не придерживался никакого распорядка: вставал, ложился, ел, работал когда вздумается — а тут строжайший режим!

Спасая девочку от смерти ей грозило общее заражение крови , я дезинфицировала пеленки, ванночку, полотенце, халат, матрас — Цезарь же хватал дочку на руки, войдя с улицы и не утруждая себя умыванием. Я кормила минута в минуту, добиваясь непрерывности ночного сна, а он требовал, чтобы я затыкала ей рот, чуть только она запищит. Хоть и был он человек безусловно образованный, хоть и окончил Бакинский университет, хоть и совершенствовал свои познания в семинаре знаменитого европейца Вячеслава Иванова — но в быту оставался верен своей истинной матери: Азии.

Отец его некогда ведал карантином на границе России с Персией. Младший из троих сыновей, торжественно поименованный в метрике и во всех официальных документах Цезарем — а в нежном материнском прозвании попросту Чижиком, — Цезарь-Чижик был и младшим и любимейшим. Этакий повелитель семейства с трехлетнего возраста, уже не эгоцентрик даже, но «центропуп».

Дети, лишенные родительской заботы и ласки, вырастают обычно изнервленными, истерическими, а то и злобными, черствыми, но те, кого с малых лет приучают к сознанию, будто сами они, дети, — центр вселенной — ничего никому не должны, а им, детям, — все и всё, — неизбежно превращаются в особей, «невозможных для совместного обитания». В Ленинграде, возвращаясь домой с улицы, Цезарь бросал зимою шубу и шапку, а летом куртку и шляпу прямо на пол, посреди комнаты.

Это мама. Катя, почему же вы не подаете на стол? В котором я проголодаюсь, в том и обедали, — отвечал Цезарь. И правда, Цезарь Самойлович был человек беззлобный, мягкий и далеко не бездарный. В быту — безответственный. Впрочем, вправе ли я, вспоминая о Цезаре, похвалиться объективностью? Вряд ли. Попросту не он был любим мною, и мне ни в коем случае не следовало выходить за него замуж. Я вышла за него «по расчету»: чтобы нерушимо, навсегда возвести стену между собою и человеком, которого любила.

Стену возвела и гордилась своей прямотой: ни минуты не скрывала горестной правды от Цезаря , но жизнь испортила всем троим: Цезарю, себе и тому, кого любила, — нелюбовь его ко мне была мнимая, кажущаяся. Во всех бедах своего замужества кругом виновата была я сама. Чем сильнее крепло сознание собственной вины, тем настойчивее стучало в висках: «расстаться! Однако и гораздо позднее, когда Люша и я уже выздоровели, с Митей я почти не встречалась. Изредка, правда, заходил он ко мне в комнату минут на десять — посмотреть, как я купаю Люшу.

Думаю, Люша — первый в Митиной жизни младенец, которого он видел вблизи. Невидаль эту рассматривал он с интересом начинающего естествоиспытателя. Замечания и вопросы выдавали младенческое невежество. Один раз он сказал мне: «Вы не обижайтесь, Лида, но я с огорчением замечаю: ребенок ваш родился без шеи»… Когда Люше исполнилось четыре месяца, Митя принес ей в подарок резиновую козу.

И очень удивился, что девочка не тянется к игрушке руками, не узнает ее и не говорит «мэ». Может быть, она родилась умственно неполноценной? Митя такой мысли вслух не высказывал, но я читала соболезнование у него на лице. В каком возрасте и в какой последовательности дети научаются держать голову, сидеть, узнавать людей и предметы, ходить — он не имел представления.

Вскоре и эти беглые наши встречи прекратились: поздней осенью го года я заболела скарлатиной. В детстве, когда оба мои брата болели, я не заболела, а вот теперь заразилась невесть где. Врач уверял меня, что трехмесячные дети этой инфекции не подвержены, я продолжала кормить, но, в виде исключения, трехмесячная Люша тоже заболела скарлатиной.

Цезарь был в отчаянии, но он не умел даже градусник мне поставить, даже температуру записать, а уж перепеленать дочку — об этом и не мечтай. Она переехала к нам на Манежный и не покинула до тех пор, пока я, с сильно подорванным сердцем, все-таки не поднялась. И пока Люша не поправилась тоже. Было это в ноябре го года. Однажды, когда болезнь уже осталась позади, мне внезапно почудился из пустых комнат голос моей матери.

Сначала я подумала, что снова впадаю в бред. Держась за стены, я отправилась в трудное путешествие: на другую, дальнюю половину квартиры. Мария Борисовна молча, деловито и сосредоточенно распаковывала чемодан. Она похудела, осунулась, постарела, и какая-то чувствовалась в ней отчужденность. Моего появления она почти не заметила.

Следующего вопроса я не задала. Осмотрелась, Мурочки нет. Ни в одной комнате. И голоса ее нет. Пока я хворала, Мурочка умерла. Похоронили ее там, в Алупке. Как я узнала впоследствии, Корней Иванович писал из Крыма друзьям: «Одна моя дочь у меня на глазах умирает в Крыму, другая далеко — в Ленинграде».

Я осталась жива. Мурочка умерла. Я Мурку очень любила. Именно она внушила мне непреодолимое желание родить. Чтобы у меня была собственная, своя Мурочка… Мурка явилась на свет в голодном двадцатом году, хилая, слабенькая. Мне минуло тогда 13, и я много нянчилась с ней. Удивительно умное, светлое, благородное и талантливое существо.

Мурочка с самых ранних лет знала и любила стихи. И писала их. За свою короткую — одиннадцатилетнюю! Туберкулез сначала уничтожил сустав стопы и колено одной ноги, потом колено второй, потом уничтожил глаз «таких случаев бывает один на миллион», — говорили врачи , потом почки, потом легкие. Когда кто-то из друзей послал ей в Крым большую нарядную куклу, она написала стихи, обращенные к этой златовласой красавице: Новая кукла, новая кукла, Я в Ленинграде раньше жила.

Новая кукла, новая кукла, Там я счастливая была. Рыдание об утраченном счастье в одиннадцать лет. Крым не помог ей. Слабый организм не оказывал никакого сопротивления болезни. Да ведь никаких лекарств против туберкулеза, кроме теплого климата, тогда еще и не знали. Мои родители уехали с нею, а вернулись без нее. Оставили ее там, у моря, в могиле. И добавила: — Зато у вас теперь внучка растет.

Скоро я поняла, что моей матери, только что потерявшей дочку, тяжело видеть Люшу. Вот она уже пускается бродить по кровати, вот уж и зубов у нее сколько положено, вот уже и по полу без чужой помощи ходит от окна до самого дальнего угла нашей комнаты, до нашей железной печи, вот уже и по улице за ручку… вот уже и заговорила… А все-таки жизнь мне не в жизнь. Мои давние товарищи по редакции Детиздата добывают иной раз для меня редакторскую работу на дом.

Это как-никак деньги, да и работа любимая, но все же не то, не то! Главное — из дому, из дому! Тогда, в молодости, собственную свою вину перед ним я ощущала не слишком остро, а теперь, оглядываясь назад, вижу, что я несомненно мешала ему жить и работать ничуть не в меньшей степени, чем он мне. Видно это хотя бы из оставленного им литературного наследия… Книга «Судьба Блока», не утратившая своего значении, своей ценности, своего интереса и по сей день, составлена им еще до женитьбы; историко-литературные статьи Жуковский, Подолинский, Козлов , критические статьи Зощенко, Житков — после разрыва.

Мы и любимую нами обоими литературу любили по-разному: «литературоведение» было мне чуждо, и такое наше несходство тоже не могло доставлять ему удовольствия. Правота моя была лишь в том, что я ранее его осознала необходимость расстаться — он же упорно не желал осознать эту необходимость.

Когда Люша чуть подросла и выдавались уже мне часы посвободнее, участились мои встречи с друзьями и с Митей Бронштейном. Мне — да, я думаю, и ему — и в голову не приходило в ту пору, что наши участившиеся встречи — начало чего-то большего, чем привычное общение между знакомыми. Даже Цезарь, ревновавший меня ко всему и ко всем а также и к Люше , даже он не относился к Мите с подозрением.

Так естественно, непринужденно и нелицемерно вел себя Митя. Цезарю он втолковывал теорию относительности. Мне цветов более не дарил. Да и виделись мы обычно втроем. В Митином присутствии, как и вообще при посторонних, мы с Цезарем не ссорились, но я чувствовала без ошибки, что Митя угадывает мою беду и жалеет меня. Досадно возбуждать жалость, но и светлело у меня на душе от его доброты.

Сочувственным, понимающим, жалостливым, а не строгим и не насмешливым взглядом смотрел он на меня из-под очков. Он часто дарил нам книги: иногда нам с Цезарем вместе, чаще — одной мне. Это был его способ утешить. Точкой сближения между нами оказались стихи. И я, и все друзья мои по школе, а потом по Высшим курсам при Государственном институте истории искусства, а потом товарищи мои по редакции, — все мы с детства знали русскую поэзию от Державина до Блока и Маяковского наизусть.

Мы были в своем роде стихоманы, как существуют, например, меломаны или балетоманы. Мы любили открывать друг другу какое-нибудь ранее не замеченное или недооцененное чудо — Баратынского или Тютчева, Дельвига или Ахматовой. Такова была наша наркомания, сильно поддерживаемая в моем детстве Корнеем Ивановичем на море и на суше, в лесу и дома он читал нам стихи , а в моей молодости — Маршаком. Самуил Яковлевич по любому поводу, да и безо всякого повода, постоянно во время работы тоже читал нам стихи — чаще всего Пушкина.

Читал «просто так», в виде отдыха, «чтоб освежиться», а иногда в споре над рукописью, чтобы пушкинскими строками доказать правоту своих требований… Однажды я спросила у Мити Бронштейна, любит ли он Блока? Цезарь Самойлович и Блока, и Белого, и поэтов начала нашего столетия, а также предпушкинской поры знал отлично.

Знал-то знал, но любил ли? Любя, легко запоминаешь стихи наизусть, а не запомнишь сразу — не выпустишь книгу из рук, пока полюбившиеся строки не улягутся в памяти, и уже не расстанешься с ними никогда и нигде: ни возле примуса, ни над корытом, ни на улице, ни в трамвае, ни в тюремной камере, — все будешь бормотать или шептать их. Цезарь же запоминал: что, когда, где, по какому поводу написано, где напечатано и каковы были отзывы критиков, он с удовольствием обсуждал вопрос: принадлежит ли М.

Кузмин к поздним символистам или к ранним акмеистам, — но самих стихов он не помнил и, случалось, путал голоса вовсе не похожих друг на друга поэтов. И ни единого-то стихотворения, раньше не замеченного мной, он не открыл мне! Никогда вместе мы не читали стихи! Литературоведом высокого уровня он был, стихоманом — отнюдь. Сидели мы однажды возле печки втроем: Цезарь, Митя и я. Люша спит. Заговорили о Блоке. Я рассказала Мите о последнем вечере Блока, в апреле 21 года, — вечере, устроенном «Домом Искусств» в Большом драматическом театре.

Там я слышала и видела Блока в последний раз. Я постаралась объяснить, показать, воспроизвести, как читал он свои стихи. Он ответил, что сначала не воспринимал совсем, но потом воспринял и полюбил одно стихотворение — «и тогда словно калиточка отворилась, — объяснил он.

Доверчиво и твердо глядя на меня, Митя прочел: Ты проходишь без улыбки, Опустившая ресницы, И во мраке над собором Золотятся купола. Как лицо твое похоже На вечерних Богородиц, Опускающих ресницы, Пропадающих во мгле… Но с тобой идет кудрявый Кроткий мальчик в белой шапке, Ты ведешь его за ручку, Не даешь ему упасть.

Я стою в тени портала, Там, где дует резкий ветер, Застилающий слезами Напряженные глаза. Я хочу внезапно выйти И воскликнуть: «Богоматерь! Для чего в мой черный город Ты Младенца привела? Ты проходишь. За тобою Над священными следами Почивает синий мрак. И смотрю я, вспоминая, Как опущены ресницы, Как твой мальчик в белой шапке Улыбнулся на тебя. Читал он уверенно, хотя и с легкой запинкой перед согласными.

Уверенно и робко как сказано у Блока по другому поводу в других стихах: «смущенно и дерзко…». Да, уверенно и робко. Из озорства мне хотелось спросить: а к какому классу «особ» принадлежит, по его мнению, та прохожая дама с лицом Богоматери? Но я удержалась. Ведь у Блока столько гениальных стихов. Как твой мальчик в белой шапке Улыбнулся на тебя? Он улыбнулся сам.

Мальчик идет, глядит по сторонам и спотыкается. Не иконный младенец Христос, а просто мальчик в белой шапке. Но он тоже маленький Иисус… Не могу ответить. Не понимаю. Помните «Утро в Москве»? Упоительно встать в ранний час, Легкий след на песке увидать. Упоительно вспомнить тебя, Что со мною ты, прелесть моя. Я люблю тебя, панна моя, Беззаботная юность моя, И прозрачная нежность Кремля В это утро, как прелесть твоя. Создано это стихотворение словно из ничего. А из чего?

Ни марксистским подходом, классовым, ни «конвергенцией приемов» тут не возьмешь. Рифмы-то, рифмы до чего уж убогие — курам на смех! Сплошные банальности: беззаботная юность, упоительно… прелесть, нежность, юность… А ведь и в самом деле упоительно!.. В чем же тут секрет? Я люблю тебя, панна моя, Беззаботная юность моя… Конечно, — фонема, фонетика, звукопись: «ранний час» в первом четверостишии созвучен «панне» во втором; и звуками м и н пронизано все стихотворение: «Беззаботная юность моя» и т.

Ну и подсчитали, а дальше что? Чем объяснить чары?.. И прозрачная нежность Кремля В это утро, как прелесть твоя. В чем прелесть — не Кремля, а стихов? Я и в самом деле была стихоопасна. Знала наизусть весь третий том Блока и любила читать его вслух. И чтобы мне читали. Не обратив внимание на Цезарево неудовольствие, я продолжала читать.

Помнится, из цикла «О чем поет ветер». Тоже «сделанные из ничего». Цезарь, громко двинув стулом, ушел к себе. Мы двое, сидя у печки, продолжали обмениваться стихами. Он познакомился с Митей раньше, чем я, лет на пять раньше, и хотя оба они занимались точными науками, но свела их и на всю жизнь подружила литература. Я расхаживал по коридору — никаких лекций еще не было, учащиеся слонялись зря. Я заметил странную фигуру: молодой человек, ростом, худобой и растерянностью более похожий на школьника, чем на студента.

Он прижимает к груди какие-то тощие тетрадки. Увидев меня, он подошел и о чем-то спросил — кажется, не знаю ли, когда начнутся занятия? То ли он принес их, чтобы кому-то подарить, то ли сам только что получил в университетской канцелярии и не знал, что с ними полагается делать… Впрочем, это была уже не первая статья и не первые оттиски.

Когда мы разговорились, показался он мне гораздо старше, чем издали, старше — манерой говорить, наставительной и педантичной, старше — насмешливостью и, главное, содержанием речи. Сам я в ту пору воображал себя весьма начитанным и, приехав из Иркутска в Ленинград, беспокоился, где я найду еще таких же начитанных, как я сам. Коридор длинный, времени — непочатый край, мы часа три ходили взад-вперед и разговаривали. Не о квантовой механике т.

О них мы и толковали. Не знаю, когда началась Митина приязнь ко мне, а у меня к нему сразу с той первой встречи. С литературы». Я вижу Митю в университетском коридоре! Вижу с не меньшей ясностью, чем возле нашей печки. Чужое воспоминание сделалось собственным. Я убедилась, что очки его устремлены отнюдь не на одни лишь формулы… Мы постоянно читали друг другу стихи: у Мити были пробелы, пропуски, которые я пыталась восполнить: Алексей Толстой, Полонский, Фет, Случевский, а из новых — Пастернак, Цветаева.

Помню пастернаковский день: Митя в самое сердце был поражен «Отплытием». Английский я знала еле-еле, а Митя отлично — и мне помогал. Митя подарил мне однотомник Гете, и мы вместе читали «Коринфскую невесту»: он в подлиннике, а я в гениальном переводе Алексея Толстого: Из Афин в Коринф многоколонный Юный гость приходит незнаком… Я эти строки помнила наизусть с детства.

Цезарь Самойлович иногда принимал участие в наших чтениях, чаще — нет. Они ему скучны были. Ему больше нравилось встречаться с Митей как прежде, один на один, и расспрашивать о новостях теоретической физики. Тогда и я по-прежнему слышала Митин голос только из соседней комнаты — лекционный и наставительный, — укладывая Люшу спать.

Уложу, она уснет, и я сваливаюсь в постель. Труд над корытом и у примуса, прогулки с Люшей сильно изнуряли меня. Мите я о своем твердом намерении уйти от Цезаря Самойловича не говорила, но растущий в нашем семействе разлад он замечал и безрадостность моей жизни чувствовал живо. Пытался скрасить ее чем мог. Однажды ему удалось исполнить общую — Люшину, Цезареву и мою — мечту: принести Люше воздушный шар.

Гуляя с Цезарем Самойловичем в нашем тихом переулке, в один прекрасный или злосчастный день Люша увидела в руках у неказистого паренька целую связку разноцветных шаров. Цезарь тотчас высыпал из кармана на ладонь мелочь. Парень, получив деньги, уже отвязывал синий, но в эту счастливую минуту покупатель, продавец и Люша были настигнуты на месте преступления бдительным милиционером.

Парень дал стречка, а Люша заревела в голос. С тех пор и Цезарь и я всячески пытались раздобыть ей шар; Люша ни на минуту не забывала о волшебном видении и, с кем бы ни ходила гулять, тащила в тот переулок, на то место, где впервые увидела переливающееся зеленым, красным, синим обольстительное чудо. Однако нам не везло, и мы более ни разу преступного этого продавца не встречали. Митя же случайно нос к носу столкнулся с ним где-то на Петроградской.

Милиция дремала, парень спокойно собирал с населения незаконный оброк, и Митя принес Люше синий шар. Цезаря Самойловича не было дома. Я сидела за своим письменным столиком, Митя — на широком подоконнике, а Люша бегала по комнате с шаром на веревочке, задрав голову и так упорно не спуская с него глаз, что натыкалась на стулья. Каждую минуту она шлепалась на пол. Но боли не замечала, оглушенная счастьем.

Митя смотрел в окно — на низкие ржавые крыши манежных строений, на чугунные цепи вокруг собора. Митя помолчал. Потом соскочил с подоконника, подошел к нашей облупленной печке и принялся кочергой разбивать большие, черные, еле тлеющие угли. Он, видно, сам испугался своих слов. Угли сыпались на пол, на железный лист перед печью.

Митя поспешно стал объяснять мне то, что я и без него знала: когда Люша уснет, шар надо непременно выпустить за окно, привязав снаружи к форточке, иначе шар поникнет, съежится. И что-то о водороде, которым наполнен шар.

И о глупом притеснении частной торговли. И еще о каких-то новооткрытых газах. Скоро он ушел, а я взяла в руки книгу, подаренную мне им в прошлом году ко дню рождения. Тогда он подарил мне две книги: Goethe по-немецки, пообещав читать его вместе со мной, и еще одну, о которой давно говорил, что, чуть она выйдет по-русски, я непременно должна прочитать ее. Это была «Вселенная вокруг нас» Джеймса Джинса.

Я его уверяла, что все равно ничего не пойму в научной, даже и популярно написанной, книжке, он же уверял, что это самовнушение и ничего там непонятного нет. На книге Джинса его рукою было написано: «Лиде — совокупности всех совершенств и лучшему моему другу на этой планетке from a gentleman in distress».

Прочитав тогда эту надпись, я поблагодарила дарителя и рассмеялась — над «совокупностью» совершенств, над «планеткой». Что же касается подписи «gentleman in distress», я поняла ее так: городские сплетники поговаривали, будто Бронштейн безответно влюблен в одну милую барышню из одной ученой семьи.

Любовь без взаимности — вот, думала я, он и пребывает «in distress». То есть в тоске, в огорчении, в печали. После Митиных слов с подоконника я иначе расшифровала надпись на книге Джинса. Я обещала в любом случае не мешать ему видеться с Люшей. Но он и слышать не желал о разрыве. Ему нужны были мы обе — и Люша, и я. А мне нужно было одно: вырваться на волю, расстаться, уйти, уйти, уйти — если не уходит он.

Я хотела уйти к себе. К труду и к Люше. Мне казалось, чуть только кончится состояние непрерывной войны, чуть только будет разрублен узел нашей совместной мучительной жизни, все другие узлы: жилье, няня, заработок — распутаются сами собой. Главное — расстаться, не дышать отравленным воздухом враждебности и ни в коем случае чтобы не дышала им Люша.

Цезарь Самойлович покидать наш дом не желал. Решила покинуть я. Я тебе не жена, я возьму Люшу и уйду. В кармане у меня был ключ от комнаты моих друзей: на две недели они уехали в Царское. А дальше? А дальше тьма неизвестности. Я выбрала для своего ухода время, когда Митя Бронштейн отправился читать лекции то ли в Самарканд, то ли в Харьков. Мне надо было совершить свой решающий шаг в его отсутствие, иначе, опасалась я, увидав мою бездомность, он переселится к кому-нибудь из друзей и будет настаивать, чтобы мы с Люшей — впредь до разрешения жилищного вопроса — переехали в его большую комнату на Петроградской, я же ни за что не хотела стеснять его, ни вообще в какой-либо степени вмешивать в свой семейный разлад.

Одним прекрасным утром, когда Цезарь Самойлович еще спал у себя, а Люша уже проснулась в своей плетеной кровати возле моей тахты, я накормила ее поплотнее, одела потеплее, взяла приготовленный с вечера ручной чемоданчик, взяла из общей семейной кассы самостоятельно заработанные деньги и вышла на улицу. Легкий морозец, легкий снежок. Цезарю я оставила записку, и записку отцу. Цезарю написала, что я сожалею о причиненном ему горе, что я виновата перед ним, потому что вышла за него не любя, но ухожу навсегда и прошу не искать меня и не врываться ко мне, пока я не устроюсь, — а тогда мы наладим его свидания с Люшей.

Корнею Ивановичу написала — беспокоиться не надо, скоро я подам ему весть. Так началось наше с Люшей кочевье. Люша переносила его спокойно и, я бы сказала, с веселым любопытством; ее занимали новые комнаты, новый вид из окон, разные люди, незнакомые вещи. Мне же было тревожно: вот оно, наступило мое долгожданное освобождение! Кочуя по коммунальным квартирам, от подруги к подруге, при милом гостеприимстве радушных хозяев, не могла я не сознавать: всем-то мы с Люшей в тягость, всех стесняем, своего угла у нас нет, оставлять Люшу по-прежнему не на кого — а значит, и о работе, о возвращении в редакцию мечтать нечего.

И откуда возьмется для нас новый дом? И когда? Цезарь Самойлович обнаружил нас довольно быстро всех моих друзей он знал наперечет и объявил мне, что он уезжать из квартиры Корнея Ивановича не собирается, что я должна бросить глупости и вернуться домой, что я не имею права держать Люшу в тесноте и неустроенности. Вот, долбила я ему вечно: «режим, режим» — а какой же теперь у Люши режим? Тут он попадал в самую мою болевую точку: в каждом новом пристанище мне приходилось приспосабливать Люшин сон, еду, гулянье к распорядку новых хозяев.

Да и теснота непомерная. Дольше, чем у других, гостили мы тогда с Люшей у Александры Иосифовны Любарской, моей давней приятельницы сначала по институту, потом по редакции, в ее двенадцатиметровой комнате: Люша спала на сдвинутых стульях, я на Шуриной кушетке к которой ввиду моей длины придвинут был стул , Шура же — на матрасе, на полу. Квартира, кухня коммунальная, жди, покуда освободится чей-нибудь примус — сварить Люше кашу. Какой уж тут режим! Изнурительная неустроенность, надеялся Цезарь, образумит меня и загонит домой, и потому он стойко не покидал Манежный.

Но сдаться все-таки пришлось ему, а не мне. До сознания Цезаря Самойловича дошло постепенно, что я и в самом деле не вернусь. Человек он был для меня чужой, чуждый — ни единый атом общности не роднил нас, — но человек порядочный, и, усвоив наконец, что решение мое бесповоротно, он счел невозможным занимать нашу «квартиру в квартире» Корнея Ивановича.

Друзья его на три года завербовались куда-то на Север; ленинградское жилье — просторная комната на Бассейной — оставалась за ними, и они предложили Цезарю переселиться туда. Так он и поступил. Это неожиданно дало возможность обзавестись жильем и мне. С моим и Цезаревым уходом в квартире Корнея Ивановича образовались жилищные излишки.

Законы насчет излишков были в ту пору строги, и Корнею Ивановичу необходимо было срочно две комнаты по собственному выбору заселить — иначе власти вселят туда кого угодно. Специалист по шестидесятым годам, Николай Александрович Пыпин, и жена его, Екатерина Николаевна, скромные тихие люди, переехали в Манежный, а мы с Люшей в их две комнаты на Литейном проспекте. Там они не ладили с управдомом, это чрезвычайно опасно, и они во что бы то ни стало хотели переменить жилье.

Их комнаты были гораздо хуже, чем наши: бессолнечные, холодные, сырые, окнами в колодец второго двора; черная лестница, узкая, темная, этаж не третий, как у нас, а пятый, телефона нет и не будет — но зато наконец моя, моя квартира — отдельная, отдельная! Я никому не мешаю, я ни у кого не живу, я сама себе хозяйка — остальное несущественно. Мы с Люшей один на один, вдвоем, своею семьей, я да Люша.

Ну не рай ли? Теперь только бы работа. Сущий рай. И в этом раю — няня. Я нашла няню! Надежная, славная женщина, финка, Ида. Она сразу пришлась мне по душе — быть может, напомнила мне мое финляндское куоккальское детство. Что-то чудилось мне в ней привычное, возвращающее меня в заваленный снегом сад, к темно-хвойным соснам. К оледенелому заливу зимою. К мелкому, как мука, горячему песку летом. К трудной рыбачьей лодке, к натирающему тяжелые трудовые мозоли веслу.

Я проверила и убедилась: оставлять Люшу на попечение Иды — можно. Ида, молчаливая и мрачноватая, но надежная, будет исполнять мои требования. И главное — они привязались друг к другу, Ида и Люша. А я… я буду работать! Снова стану вслушиваться в чужое. Писать свое. Возглавлял его, как и прежде, Самуил Яковлевич Маршак. Сказать по правде, меня не столько влекла педагогика да и собственно «литература для маленьких», сколько работа у Маршака, с Маршаком и с учениками его — прежними моими товарищами.

Наверное, потому, что это была работа в искусстве. Да, писатель С. Маршак и художник В. Лебедев подняли издание детских книг на высоту искусства. Разумеется, в рамках «выполнения плана» и «в рамках цензуры», то есть господствующей идеологии. Однако в этих рамках или, точнее, тисках Маршак, Лебедев, друзья, ученики, сотрудники, работая в Государственном издательстве, умудрились работать в искусстве. Факт удивительный, но — факт. Выпущенные в тогдашнем Ленинградском Детиздате книги для детей выдержали испытание временем, и лучшая проза Пантелеева и Житкова, лучшие стихи Д.

Хармса и А. Введенского, лучшие переводы английских народных песенок сейчас — то есть через полстолетия — могут почитаться классическими не только в какой-то специально детской, но и в русской литературе вообще. Утверждаю: новеллы Пантелеева или Житкова — произведения русской классики. Стихи А. Введенского и Д. Хармса принадлежат не «стихотворству для детишек», а русской поэзии. Создавались они в пору непосредственного общения с Маршаком, а иногда позднее, но всегда как результат рабочих литературных навыков, привитых им, полученных от него.

Ради необходимой «научности» предлагаю исследователям впредь сопоставлять рассказы Житкова и Пантелеева не с рассказами и повестями Гайдара или Осеевой, но с рассказами Бабеля, Зощенко, Олеши, а поэзию Хармса и Введенского не с бойко-услужливой версификацией Барто, а с поэзией Заболоцкого или чьей им будет угодно. Да и пусть назовут мне такого мастера прозы или стиха «для детей», мастера перевода «для детей», живописца или графика «для детей», который не был бы писателем, живописцем или графиком «вообще».

Владимир Лебедев? Владимир Конашевич? Недаром знаменитый «детский писатель» Борис Житков, автор «Пуди», «Про слона», «Дяденьки», создал для взрослых «Слово» и роман «Виктор Вавич»; детский писатель Евгений Шварц, начинавший в Детиздате веселым пустяком «Рассказы старой балалайки», — автор всемирно известной пьесы «Дракон»; Л.

Недаром — через годы! Удивился потому, что привык рассматривать детских писателей лишь в одном «аспекте», а именно: пишут для детишек. И вдруг «Король Лир» Шекспира! Реплики шута! Меня неудержимо привлекал к себе этот крошечный остров словесной, художнической, литографской и типографской культуры.

Студенткой-практиканткой попала я в редакцию Детиздата летом года. Тут, за два месяца работы с Маршаком, я больше узнала о природе и возрасте слова, об оттенках смысла, о совпадении ритма со смыслом, об интонациях и паузах, научилась глубже понимать литературу, чем за годы обучения на специальном литературном факультете высших курсов при Государственном институте истории искусств.

Окончив в году среднюю «ю единую трудовую школу» бывшее Тенишевское училище , я поступила в два учебные заведения сразу: на курсы стенографии для заработка и на высшие курсы при Институте истории искусств. Стенографистка из меня, пожалуй, вышла толковая, а вот насчет научного литературоведения… тут похвалиться мне решительно нечем… Аккуратно посещая лекции образованнейших профессоров, работавших в ту пору в Институте: Тынянова, Томашевского, Эйхенбаума, Энгельгардта, Бернштейна, Щербы, да еще иногда Виктора Шкловского в придачу, я, в сущности, не училась, а «так»… «Сдавала зачеты».

Учителя на мою долю выпали редкостные, завидные, да я-то, в отличие от многих моих сверстников, в ученицы им не годилась. Подлинным университетом суждено было стать для меня Ленинградскому отделению редакции Детиздата.

Тут, в редакции, литература, «литературный процесс», то есть самый предмет институтского изучения, совершался на наших глазах и даже, как нам мерещилось, при нашем посильном участии. Не зачеты сдавали мы профессорам, а рукописи в типографию. Отвлеченное мышление всегда было несвойственно и даже противопоказано бедной моей голове, художественная же проза, поэзия, литература во всех ее видах и жанрах — близка, любима, родима. В редакции не изучать нам приходилось закономерности в развитии таинственного процесса, именуемого «имманентный ряд», в котором одна литературная форма, устарев, сама из себя будто бы производит новую ну, не фантастика ли, читатель, хотя бы и научная?

От редакционных наших предложений требовал он точности, но не гелертерской, школярской, педантской, а той, что дается обостренным чутьем к языку и стилю, угадкой: в повести ли, в новелле, в поэзии ярче всего проявится дар этого человека? Да и одарен ли он вообще? И если да — то в чем истинное его призвание? Что он пережил сердцем, жизнью? Родной русский язык обязаны мы были изучать неустанно: литературный и разговорный, давнишний и современный. Замечу между прочим: обогащать и обострять собственные свои познания в русском языке нежданно-негаданно помогло мне мое ремесло стенографистки.

Учились мы, прикасаясь к рукописи, умению оберегать самобытность писателя в том случае, если пишущий обладал ею или требовать от автора, по крайней мере, строгого соблюдения грамматических и общепринятых литературных норм если самобытности не оказывалось. Штампы, стереотипы, трафареты чиновничьей речи преследовали мы непреклонно. Книга шла к детям, по первым книгам дети усваивают родной язык.

Он обязан быть богатым и — чистым. Родной язык! Тут-то и разыгрывались наиболее ожесточенные, а иногда и комические споры между редакцией Маршака и «вышестоящими организациями». Казалось бы, в годы повальной его бюрократизации и разнузданной вульгаризации, расхлябанности, да и самой заурядной неграмотности — борьба вполне своевременная.

Но под чистотой начальнички наши понимали, на беду, очищение от жизни, безличие, скудость, пресность, стерильность, дистиллированность, выхолощенность — гладкопись. Мы же вели борьбу за выразительность, за словесное изобилие и разнообразие, за естественность внутреннего жеста, рождающего разнообразие интонаций, за живую разговорную речь — это с одной стороны; и за классическую литературную, проверенную, отборную, унаследованную от поэзии и прозы XIX века — с другой.

Потому и отстаивали книги таких работавших у нас мастеров, как Пантелеев, Будогоская, Житков, Зощенко, Чарушин, — полнокровную, а не пустопорожнюю, не газетную смесь неряшества с канцелярскими штампами. Но где уж было нам встретить сочувствие инстанций, если самые понятия «искусство», «художество» в применении к литературе для детей раздражали их до бешенства?

При чем тут искусство и кто смеет брать на себя смелость отличать талантливое от бездарного? Оба определения — ненаучны. Было бы «идейно-правильно» и для деток «в занимательной форме». А что искусство вообще не есть «идея в форме», что оно вообще не делится на содержание и форму, — об этом вышестоящие не слыхивали. Вторым предметом раздора между нами и вышестоящими оказалась игра. Третьим — сказка. Отстаивая чистоту языка так, как мы понимали ее; ратуя за народную и литературную сказку, за былину и балладу, за народную колыбельную песенку; пытаясь решить, какими должны быть предисловия, объяснения к изданиям Пушкина, Гоголя, Герцена, Диккенса, какими средствами добиваться влюбленности в классическую поэзию и прозу вместо отвращения и скуки, — мы, естественно, вырабатывали — исходя из опыта — собственные принципы отбора и собственные навыки редактирования.

Здесь, однако, я излагать их не стану. Драматические истории борьбы за сказку подробно изложил К. Чуковский в своей книге «От двух до пяти». Глава так и называется «Борьба за сказку». Две главы посвящены там редакторскому искусству Маршака. Там и рассказано, каким литературным традициям пытались мы следовать, а от каких отбивались. К соответствующим главам моей книги я и отсылаю читателя.

А также к некоторым статьям и воспоминаниям на ту же тему. Выпускали книги «идеологически выдержанные». Были мы и сами в известной мере заражены правительствующей идеологией. Это мы выпустили «Рассказ о великом плане» М. Ильина — рассказ весьма умелый — и великолепную поэму Маршака о Днепрострое: Человек сказал Днепру: Я стеной тебя запру.

И дело было не в одном лишь «высоком художественном качестве» этих произведений. Самые темы их были для нас в ту пору не только навязанными сверху: в благотворность централизованного планового хозяйства, срочной индустриализации, механизации мы и сами тогда верили свято.

А в сельском хозяйстве? А в промышленности? Скучающими пассажирами глядели мы на неоглядные поля, пробегающие мимо вагонных окон; экскурсантами — на станки в заводском цехе. А главное — мы спешили. Мы вечно спешили — не куда-нибудь, а на работу. Прочитать очередную рукопись.

Срочно прочесть корректуру. Сверхсрочно съездить в типографию, на другой конец города хотя бы и ночью , внести новую поправку в уже сверстанные листы. Обсудить вместе с художниками расположение картинок над четверостишиями. Съездить в две-три школы, чтобы проверить, как слушают дети новый рассказ Пантелеева. Недосуг было думать. Нам казалось — мы заняты важнейшим делом на свете. Хорошо или плохо, справедливо или несправедливо управляет огромной страною послереволюционная власть — а детей наших в любых обстоятельствах надлежит учить русской грамоте.

В этом наш долг, долг интеллигенции. Не так ли, дорогой читатель?.. К более сложному пониманию окружающей нас сложнейшей действительности мы оказались не подготовленными. Учились, учили других — а сами встретили беду неучами. Когда входил он, бывало, в редакцию, — навстречу начинали, чудилось мне, шевелиться страницы всех рукописей на всех столах! Такую мощную излучал он энергию! Уставать рядом с Маршаком было неприлично, потому что сам он, казалось, не уставал никогда.

В пятом часу утра, после целодневной и вечерней непрерывной работы, он мог попросить кого-нибудь перечесть вслух страниц десять рукописи, чтобы еще, и еще, и еще раз проверить, в самом ли деле шутливый диалог удался смешным, не затянуто ли описание природы на третьей странице, должно ли при переходе от одной мысли к другой стоять «но» или «однако», всюду ли ритмическое ударение совпадает с логическим, что больше соответствует речи героя, его социальной принадлежности, его душевному складу — если он ответит на вопрос собеседника «нет» или «нету»?

Пустяков для Самуила Яковлевича не существовало: в книге все важно: каждое слово, каждый печатный знак, ширина пробела между строчками. Среди чиновничьих отмелей, идеологических бурь, под окрики непрерывно сменяющихся высоких начальников, в которых неизменным оставалось одно: абсолютная чуждость порученному им делу, вел он наш корабль, как и положено капитану, маневрируя, пользуясь стратегией и тактикой.

На официальных совещаниях, съездах и пленумах — хитрил, лукавил, лавировал, лишь изредка давая волю правому, но пагубному для защищаемого дела, гневу; в редакции же, перед нами, учениками, взрывчатость и нетерпеливость характера сдерживал далеко не всегда. Мы [74] проплыли по гавани, в которой наготове стояли корабли и пр. Судно, которое плавало в Константинополь Constantinople , с целью забрать посла, возвратилось без него.

Это обстоятельство оживило надежды на мир Парад яхт в Севастопольской бухте. К несчастью, по досадной ошибке у нас не оказалось рекомендательных писем для властей этого города, и потому мы, к сожалению, потеряли возможность получить полезную информацию. Примечания 1.

Либо , множеством садов и виноградников. По словам Уэбстера, Бороздин обосновался на Южном берегу сорок лет тому назад, т. XVIII в. Однако биографические сведения Андрея Михайловича это не подтверждают. В и гг. С г. Строительство новой усадьбы было завершено в г. Дворянское гнездо А. Симферополь, Грибоедов и Крым. Среди исследователей XIX в.

Эдвард Дэниел Кларк — или — занимает особое место Art. Edinburgh, The Life and Remains of the Rev. Edward Daniel Clarke, LL. Professor of Mineralogy in the University of Cambridge. В Крыму Кларк побывал в г. Криппсом J. Cripps в г. Доктор Кларк оставил богатое эпистолярное наследие, его письма адресованы Уильяму и Нэнси Оттер в девичестве Брюэр, старшей дочери гос. Коллекция из писем, написанных в промежуток между и гг.

Oxford, Джордж Каннинг — — англ. George Canning. The Rise of George Canning. Столь эмоциональный пассаж о Каннинге связан с недавней кончиной британского премьер-министра 8 августа г. На календаре согласно григорианскому календарю, привычному для Дж. Уэбстера в понедельник, когда путешественники отправились к графу Олизару, было уже 1 октября. Однако в России, календарь которой отставал на 12 дней от европейского, был всё ещё сентябрь. Этим объясняется пометка, сделанная автором для того, чтобы окончательно не потерять счёт дням.

Граф Лизари — вероятно, Густав Филиппович Олизар — — польский поэт, публицист, общественный деятель, мемуарист, масон См. Рассказы старых переплётов. В Крыму киевский губернский Маршалок дворянства приобрёл имение у зал. Адам Мицкевич посвятил своему соотечественнику один из крымских сонетов под названием «Аю-Даг».

В г. Торклер, — была хорошо известна в Крыму. Доктор медицины, статский советник Пётр Иванович Ланг — был инспектором Таврической врачебной управы с г. Исследователи творчества А. Пушкина утверждают, что в сентябре г. Морские врачи и Севастопольская морская офицерская библиотека. Джеймс Уэбстер во время беседы с А. Бороздиным отметил, что тот назвал мыс Сарыч древним «Крион-Метопоном», хотя «некоторые», по его выражению, полагали, что это гора Аю-Даг.

Действительно, из всех мысов Южного берега Крыма профиль Аю-Дага имеет конфигурацию высокого бугра и более остальных напоминает бараний лоб. Мыс под этим названием упоминает в своей «Географии» Страбон, согласно которому Криу-Метопон вместе с соответствующим ему на противоположной стороне мысом Серамбис Карамбис, совр. Помимо этого, у Страбона есть упоминания о мысе Криуметоп на о. Крите Страбон, X, 4, 2, 5. Одесса, Greeks and Scythians. Cambridge, Аю-Даг — «Святая» гора. Экономические связи античных городов Северного Причерноморья в I в.

Харьков, Примирить эти гипотезы попытался М. Агбунов: под названием «Бараний лоб» античные авторы могли подразумевать два разных мыса — Сарыч и Ай-Тодор. Дело в том, что морское путешествие из Херсонеса в Феодосию отмечено прохождением мимо выдающегося в море мыса Сарыч у Страбона, Плиния, Псевдо-Скимна , в обратном же направлении таким ориентиром служит мыс Ай-Тодор о нём писали Арриан, Псевдо-Скилак, Птолемей Агбунов М.

Античная лоция Чёрного моря. И всё же некоторые исследователи склонны считать, что функцию берегового ориентира для моряков мог выполнять именно Аю-Даг благодаря своим очертаниям и внушительным размерам по сравнению с невысокими Сарычем и Ай-Тодором Новиченков В. В настоящее время на территории санатория «Крым», у подножия Аю-Дага в пос. Партенит, сохранились остатки базилики свв.

Обитель, согласно агиографическим источникам, была основана св. Иоанном Готским, который перенёс епископскую кафедру Готской епархии в монастырь свв. Помимо монастыря на Медведь-горе в средние века возникло несколько небольших поселений, которые вместе с монастырём просуществовали до конца XV — начала XVI в. Странствия по Южному берегу Крыма привели Уэбстера и его спутников в живописную Гурзуфскую долину, где каждый путешественник непременно останавливается у небольшой скалы Кизил-Таш, больше известной как Красный Камень.

Судя по рассказам краеведов, оригинальный Красный Камень не сохранился. В своё время это был камень-отторженец, разрушенный из-за близости к карьеру. Название же осталось в местной топонимике, перекочевав на другую скалу из мраморовидного известняка, также окрашенную в коричнево-красные тона и расположенную по соседству в метрах к востоку. Название этой скалы — Гелин-Кая — имеет несколько трактовок.

Кёппен связывал его с греческим словом «гелоос» — смех Кеппен П. Фирсов — словом «эллинос», т. Исары: очерки истории средневековых крепостей Южного берега Крым. Новосибирск, Местное же население, с которым общался Дж. Уэбстер, переводит её название как «скала невесты». С этой скалой связано хождение легенды о несчастной невесте, которую пересказывали в нескольких вариантах. Рассказывали о красивой девушке, ехавшей на коне на свидание к своему любимому, и о том, как коварная мать жениха превратила невесту в громадную скалу.

Кондараки слышал другой вариант происхождения названия скалы — в камень «превратилась невеста, ехавшая верхом и заклявшая себя обратиться в скалу за сделанную во всеуслышание неловкость» Кондараки В. Универсальное описание Крыма. Николаев, Дюбуа де Монпере также знал несколько вариантов легенды о скале: «Кизилташские татары рассказывают, что одна молодая девушка, спасаясь от преследователя, искала спасения на этой скале; видя, что скрыться не удастся, она бросилась вниз со скалы. Падение ее было столь удачным, что она оказалась у подножия невредимой.

Греки или тогдашние жители селения в благодарность посвятили это место Богу и построили здесь монастырь. Они добавляют, что название Кизилташ красный камень следует произносить Кызылташ камень Девы , хотя настоящее имя явно первое Не содержит ли она намёк на историю Ифигении, что объяснило бы, как эта чужестранка была спасена и посвящена служению богине? Что касается монастыря, о котором упоминается в легенде, то это, по-видимому, выдумка татар, ибо на самой скале нет и следа церкви или часовни.

Но, разумеется, для такой церемонии как таврская, для их жертвоприношений, нет места более подходящего, алтаря более прекрасного и лучше видного огромной толпе зрителей. Тогда можно было бы интерпретировать название Гелин-Кая камень смеха и предположить, что у него такое же происхождение, как у сардонического смеха сардских детей, которые со смехом убивали своих отцов старше 70 лет ударами палок и сбрасывали их с высокой скалы. Другие рассказчики легенд изменяют что-нибудь в рассказе, что я только что пересказал: речь всегда идет о деве, но она не убегает, не бросается со скалы; напротив, как и дева Золотого кургана близ Керчи, она обитает на вершине скалы, и каждый год в канун св.

Иоанна, она является прохожим, угощает их, с нетерпением ожидая избранника, возлюбленного, с которым разделит хранимые ею сокровища» Дюбуа Монпере Ф. Путешествие по Кавказу к черкесам и абхазам, в Грузию, Армению и в Крым: в 6 томах. Швейцарский путешественник описал легенды Гелин-Кая, а далее он пишет уже о другой скале-останце, вероятно, Кизил-Таше, ныне не существующем: «Эрратическая глыба Гелин-Кая — не единственная, заслуживающая посещения.

Далее к западу, повыше видна другая, остановившаяся на краю откоса, на красном песчанике и на сланце. Форма её пирамидальная, высота около футов. Она расколота сверху донизу: половина, наиболее выдвинутая на край откоса, полностью отделилась от другой половины и соскользнула ниже, несомненно потому, что осела почва и образовалась трещина 6—7 футов шириной» Дюбуа де Монпере Ф. Герцог А. Каменное двухэтажное здание — в то время наиболее монументальная постройка в европейском стиле на Южном берегу Крыма — с незначительными переделками сохранилось до наших дней, в нём находится музей А.

Именно в этом доме в г. После смерти герцога Ришелье г. Воронцову, который много сделал для развития Крыма, в особенности Южнобережья. При строительстве дороги Алушта-Ялта по указанию Воронцова был проложен также спуск от неё до Гурзуфа. В июне г. Александр I подписал «Указ об учреждении в Крыму Императорского казённого ботанического сада», тем самым было решено устроить в «полуденной части Крыма» под деревней Никитой в семи верстах от Ялты казённый сад.

Его директором был назначен Х. Стевен — , помощник главного инспектора шелководства юга России, который рапортовал херсонскому военному губернатору герцогу Ришелье о начале посадки растений 20 сентября г. Инициатива герцога А. Воронцовым и главным инспектором по шелководству юга России Ф. Маршалом фон Биберштейном — , способствовала появлению в Крыму настоящего рассадника полезных и декоративных растений Южной Европы.

Деятельность Никитского ботанического сада со дня его основания была бы невозможной без высоких покровителей. В их числе были император Александр I, ген. Румянцев — он-то и подарил ботаническому саду бронзовый бюст Карла Линнея и рублей. Бронзовая фигура создателя системы классификации растительного и животного мира была установлена в «очень хорошего вкуса» ротонде с колоннами.

Бюст сбрасывали с постамента в революционные годы, но его сумели спасти, и сейчас он хранится в музее Государственного Никитского ботанического сада. Уэбстер имеет в виду огромные нависающие скалы горы Ай-Петри м. Мердвен — «лестница» тат. Шайтан-Мердвен «чёртова лестница» — перевал в зап. Огромные каменные ступени образуют дорогу на перевал через крутое ущелье.

Творение ли природы или дело рук человеческих — эта дорога, хоть и трудная для путешественника, существовала здесь ещё в древности. Возможно, в рим. Миновав перевал, путник попадал на тропу, известную нынешним туристам как Календская тропа, где и сегодня можно видеть подпорные стенки, сложенные римлянами.

Единого мнения на этот счёт нет: отрицая существование римской дороги через Крымские горы, некоторые исследователи склонны считать, что морской путь из Харакса в Херсонес был куда более удобным Фирсов Л. Чёртова лестница. Крепости и замки Южного берега Крыма: мир крымского средневековья: путеводитель.

Севастополь, Современный путь к Чёртовой лестнице из Байдарской долины проходит по нескольким тропам: Календской от с. Подгорного вдоль р. Календы , Капуркайской вдоль р. Боса с окраины с. Родникового , Молташской вдоль русла р. Молташ-узень между с. Орлиным и с. Подгорным Иванов А. Элизабет Кравен — , урожд. Маршрут её странствий включал Италию, Австрию, Грецию, Турцию, Польшу, а также Российскую империю, а именно новые её земли — незадолго до приезда путешественницы присоединённый к России Крымский полуостров.

Свои впечатления она изложила в дневнике «Путешествие в Крым и Константинополь в году», опубликованном в Европе в г. В России сочинение Э. Кравен увидело свет в г. Долина Мускомия — так Дж. Уэбстер назвал Варнутскую долину, расположенную перед Байдарской долиной, где находятся сёла Резервное Кучук-Мускомия и Гончарное Варнутка.

Как и Байдарская, Варнутская долина окружена горами и очень живописна. Генуэзская позже — турецкая под именем Балаклава крепость в Крыму — памятник архитектуры, ныне находящийся на территории города Балаклавы пригорода Севастополя. Ансамбль крепостных сооружений расположен на вершине и склонах Крепостной горы бывш. Ныне пребывает в состоянии руин и служит главной достопримечательностью города.

К башням крепости ведут специальные лестницы от набережной Назукина. Скорее всего, Уэбстер имел в виду балаклавскую школу кантонистов — отделение Военно-сиротской школы для детей офицеров и нижних чинов. Кантон, или особый полковой округ, был основной единицей комплектования военных отрядов при военном ведомстве, к которому с рождения были приписаны малолетние и несовершеннолетние сыновья нижних военных чинов — их-то и называли кантонистами. Балаклавская рота, комплектовавшаяся греками, входила в 5-ю бригаду, где также числились служащие из Киевского, Херсонского батальонов и Астраханского, Дмитриевского, Екатеринославского полубатальонов.

В батальоне действовала система непрерывного обучения от школы кантонистов, куда они зачислялись в возрасте 7—10 лет, до поступления на постоянную службу в качестве нижних чинов , что превращало балаклавцев в универсальных солдат, прекрасно подготовленных к операциям на суше и на море. Батальон существовал до г. Балаклавский греч. Августа 3. Собрание Первое.

Во время путешествия Екатерины II по Крыму в г. Потёмкина у Балаклавы императрицу встречало «амазонское войско» под командованием жены старшего офицера Греческого батальона Елены Ивановны Сарандовой. Даже во времена Крымской войны союзники называли территорию монастыря «второй Италией», восхищаясь красотами местной обители. Возможно, это связано с тем, что с горы Аскети, расположенной к востоку от монастыря, открывается вид на остатки генуэзских построек в Балаклаве Шавшин В.

Феодосия; М. Диана — в др. Дианой, а также Девой, Артемидой, Ифигенией, богиней Тавр называли языческую богиню, сакральную покровительницу Херсонеса Таврического. По указанию греч. Дева имела святилище с алтарём на утёсе, откуда несчастных путников сбрасывали в море Геродот, IV, Наблюдения, сделанные во время путешествия по южным наместничествам Русского государства в — годах.

Собственно, этот утёс и искали археологи, поэты, историки и любители истории. Местные жители дополняли красочный рассказ легендой о том, что храм представлял собой огромное здание, опирающееся на многочисленные колонны; к нему вела широкая, в сорок ступеней, мраморная лестница; алтарь был сделан из белоснежного мрамора.

Анализ записок путешественников позволяет выделить несколько мест, где гипотетически мог располагаться храм богини Партенос: город Херсонес; мыс Фиолент рядом с монастырём св. Георгия либо мыс монастыря в точности на месте самого храма ; мыс Фанари Маячный п-в ; мыс Виноградный другие его названия — Церковный, Гротовый, Церковно-Гротовый; вероятно, именно его П.

Паллас назвал мысом Айя-Бурун ; мыс Айя-Бурун тур. Виноградный, м. Сфинкс или м. Преемственность священного начала, переход от древних культов к христианским выражались в единстве сакральной территории. Непрерывное использование одного и того же мыса как язычниками, так и христианскими монахами имело, по мнению исследователей, смысл. В этой связи в сочинениях вояжёров часто звучит мысль о том, что монастырь св.

Георгия стоит на Священном мысу, где раньше был храм Девы. Интересно, что неподалёку расположен грот Дианы, в районе мыса Фиолент известны также роща Дианы и балка Дианы такое название в начале XX в. Уэбстер, говоря о таинственной стене, протянувшейся через весь Гераклейский полуостров, пересказывает распространённый в среде исследователей и путешественников первой половины XIX в.

Об этом писали П. Паллас Паллас П. Аркас Аркас З. Богуш-Сестренцевич Богуш-Сестренцевич С. История о Таврии, сочинённая на франц. Демидов Демидов А. Мурзакевич Мурзакевич Н. Кастельно называет Ктеносом Ktenos и бухту Инкермана, и крепость, и собственно стену, «присоединявшую некогда этот город к Симболону Symbolon, ныне Балаклава и закрывавшую пути в Херсон» Castelnau G.

Paris, Клэрк искал стену не один, а в сопровождении именитого учёного П. Двигаясь по линии, обозначенной Страбоном, путешественники пытались обнаружить остатки стены длиной в 40 стадий 5 миль — по Кларку, 6,87 версты — по Бертье-Делагарду , которая соединяла Ктенус и Симболон Инкерман и Балаклаву , но видели лишь холмы из грязи Clarke E. Travelsin various countries of Europe, Asia, Africa. Некоторые вопросы истории тавров и Херсонеса в конце II — начале I в.

Херсонес Таврический и население Таврики в античную эпоху. Киев, Исследования об истории и древностях города Херсониса Таврического. Учёный был уверен: стена отгораживала весь Гераклейский полуостров и тянулась до Инкермана, но, вероятно, её разобрали жители, поэтому доктор Кларк прекратил поиски. Габлиц описывает две крепостные стены — одна окружала Херсонес, отгораживая пространство 5 миль в окружности, внутри которого располагался город; вторая стена соединяла Ктенус и Херсон и была построена ещё во времена Диофанта, полководца понтийского царя Митридата VI Евпатора Е.

Гераклейский полуостров представляет собой обширную территорию, на которой расположена сельскохозяйственная округа Херсонесского государства — по-греч. По мнению большинства исследователей, земледельческая территория, где были расположены хлебные поля и виноградники, нуждалась в защите от грабежа и набегов соседних племён, поэтому вполне обоснованным видится сооружение здесь защитных укреплений Марченко Л.

Полис и хора. Симферополь, ; Николаенко Г. Хора Херсонеса Таврического. Зачастую фортификационные сооружения удачно сочетались с рельефом местности, поэтому строились вдоль водоразделов на господствующих высотах. Зубарь предположил, что П. Паллас и другие путешественники видели на гребне Сапун-горы следы укреплений рим. Зубарь В. Схематичность описаний у путешественника не позволяет с точностью определить, о каких церквях идёт речь. Ориентиром служит упомянутая им лестница, соединяющая крепость и церковь; поэтому эти описания вполне могут относиться к базилике св.

Георгия — наиболее примечательной, комплекс которой был соединён с платформой крепости тремя проходами два из них были разрушены в середине XIX в. Вместе с тем практически во всех церквях имелись росписи, которые могли видеть путешественники два столетия тому назад; к примеру, в вост. Евграфия исследователи описывали изображения восьми святителей в полный рост, а над престолом — изображение Христа в чаше Могаричев Ю.

Крым: «пещерные города». Несомненно, что и в начале XIX в. Очевидно, что и в храм св. Евграфия вёл вход по лестнице сверху Толстой И. Классические древности Южной России. Предположим, Дж. Уэбстер обрисовал базилику св. Георгия, которая, судя по описанию, по сей день практически не изменила свой облик: лестница всё так же поднималась к замку наверху, в ней было устроено множество ниш для «кроватей, прессов, полок, ламп»; интерьер составляли алтарь, полукруглые стулья, арки, которые поддерживали уже разбитые колонны.

Почти стёртый крест, безликие изображения, закопчённый потолок, грубые полки — всё это осталось от проводимых здесь христианских богослужений. Уэбстер обнаружил остатки росписей. В полу часовни он видел подвал или погреб для костей Webster J. Travels through the Crimea, Turkey, and Egypt, performed during the years — including particulars of the last illness and death of the Emperor Alexander, and of the Russian conspiracy. Вместе с тем центральное положение церкви св. Путевые записки при их внимательном прочтении предоставляют совр.

Под описания прекрасно подходит и «храм с крещальней» «Атка» в южн. Лишь географические ориентиры позволяют определиться с объектами, скудно описанными авторами. В центральной части Монастырской скалы впоследствии был восстановлен монастырь св. По мнению А. Бертье-Делагарда, «эти церкви находились на самом видном месте, были легкодоступны и чаще всего описывались» Бертье-Делагард А. Свято-Климентовский пещерный мужской монастырь — один из старейших пещерных монастырей в Крыму, расположен в пригороде Севастополя — Инкермане.

Основные помещения монастыря — пещеры, высеченные в зап. Возникновение монастыря предание связывает с почитанием св. Климента, рим. Задворный В. К истории текстов жития св. Мемории св. Климента и св. История Русской Церкви. Необходимо различать ариев и ариан. Уэбстер, без сомнения, говорит о «секте» ариан — религиозном еретическом течении в христианстве в IV—VI вв. Ариане выступали против церковного учения о единосущности Иисуса Христа, за что были осуждены церковью на II Вселенском соборе Христианство: энциклопедический словарь.

Лекции по истории древней церкви. IV; Лебедев Д. В среде византийских церковных историков и хронистов в IV — начале V в. Для Дж. Уэбстера и других путешественников комплекс «пещерных» монастырей представлял наибольший интерес; авторы описывают церкви, которые встречались им на пути, это могли быть как обычные кельи, так и главные храмы, образующие приход.

Свидетельства путешественников относительно этих объектов различны, сбивчивы и с трудом складываются в единую композицию. Обобщив их показания, можно выделить две главные идеи относительно происхождения и функционального назначения комплексов — военно-прагматического и монастырского.

Приверженцы второй теории, и П. Паллас в том числе, считали, что «гонимая секта ариев» искала здесь спасения после изгнания из «греческой империи»; предположение академика впоследствии дословно повторялось другими путешественниками к примеру, Э. Спенсером Spencer E. Свиньин , внимательно прочитав труд П. Палласа, с ним не согласился. Аргументом для его особенного мнения служила многочисленность вырытых пещер, что откровенно указывало на то, что в них жили не просто беглецы-переселенцы, а обитало постоянное население, причём многомиллионное, поскольку эти пещеры находят и в Крыму, и в Анатолии, и в Имеретин, и на Кавказе Свиньин П.

Обозрение путешествия издателя «Отечественных записок» по России в г. Инкерманские христианские древности были особенно притягательны для миссионеров и проповедников. Яркими представителями этого профиля были М. Хоулдернесс, Р. Хебер, Э. Предложенная ими реконструкция процесса формирования монастырских комплексов, однако, не сильно отличается от прочих предположений.

Так, Э. Гендерсон полагал, что вырытые гроты, как и пещеры в других частях Крыма, принадлежали христианам, которые бежали от преследований «в ранние века церковности». Автор опирается на свидетельство Прокопия Кесарийского, отмечая, что создателями этих гротов являются готы-тетракситы Tetraxitic Goths , вынужденные покинуть свои боспорские владения и перебраться в юго-западный угол полуострова Henderson E.

Biblical researches and travels in Russia, including a tour in the Crimea, and the Passage of the Caucasus: With observations on the state of the rabbinical and karaite Jews, and the mohammedan and pagan tribes, inhabiting the southern provinces of the Russian empire. Версия миссионера не противоречит мнению об «арианском» происхождении пещер: многие учёные, в их числе Б. Кёне, считали тетракситов, живших на зап.

В Горном Крыму они заняли обширное пространство, названное страной Дори, границы которой, как считает Гендерсон, доходили до Инкермана. Сумароков был одним из тех, кто разделил «готскую» и «арианскую» версии происхождения пещер. Народом, который «утверждал для себя такие обиталища», он считал готов — «отродие скифов, страдающих от преследования как со стороны греков, так и других народов». Принадлежность гротов арианам автор оспаривает как минимум тремя аргументами: ариане не могли вырыть целые монастыри из-за близости враждебного им Херсона; в случае, если бы херсонеситы были их единоверцами, ариане укрылись бы в самом городе; но самое главное — это то, что пещеры были усилены крепостью, а значит, принадлежали воинственному народу, а не «смиренной секте» Сумароков П.

Досуги Крымского судьи, или Второе путешествие в Тавриду. Свою теорию в противовес версии П. Сумарокова предложил И. Муравьев-Апостол: ариане, спасаясь от византийских императоров, прибыли в Херсонес, где встретили единомышленников, но, не найдя места для размещения, были вынуждены построить город в соседних горах Муравьев-Апостол И. Путешествие по Тавриде в году.

Христианами, но не гонимыми, были вырыты эти пещеры, по мнению О. Шишкиной, для которой очевидно другое: «здесь во время владычества греков благочестивые отшельники изготовляли себе подземные жилища, как в Киеве, из ревности к богомыслию, чтобы ничто не развлекало их от набожных дум; поэтому вся гора представляется как древний и многолюдный замок» Шишкина О.

Записки и воспоминания русской путешественницы по России в году. Несколько похожую мысль высказал и Ж. Рейи: пещеры — дело рук греч. Такой же короткой ремаркой ограничивается А. Демидов: «здесь в кельях укрывались благочестивые отшельники» Демидов А. Своеобразный историографический анализ идей в трудах первых исследователей относительно пещер Инкермана содержится в работе Р. Автор собрал разноречивые мнения предшественников: подробно пересказал П.

Палласа и Э. Кларка, А. Щекатова и Н. Всеволожского, Г. Теории путешественников кажутся ему справедливыми, но неубедительными. Лайелл предложил свою версию происхождения гротов: Инкерман был колонией древних жителей, которые использовали естественные углубления в скале для своих летних жилищ, прячась от жары; во время херсонесско-боспорских войн в пещерах могли размещаться солдаты Херсонеса, Боспора или же тавров, спасаясь от непогоды.

Таким образом, климатический фактор повлиял на создание пещер, а вернее — на обустройство природных гротов и использование их в качестве укрытий Lyall R. Заболоченные верховья Севастопольской бухты в районе Инкермана и низменные берега Чёрной речки считались очагом «крымской лихорадки» москитной лихорадки, малярии. В связи с этим Ф. Ушаков даже запрещал посылать людей в Инкерман во избежание случаев заболевания малярией Адмирал Ушаков: сб. Сам Уэбстер тоже умер от лихорадки в Египте.

На противоположном — левом — берегу Чёрной речки также были устроены пещерные монастыри, которые расположены возле дороги и хорошо просматриваются, поэтому в литературе, в том числе и путевой, имеется много упоминаний о них.

О кельях с арочными окнами, высеченными в скале, писали британец Э. Кларк, Дж. Джоунс, Э. Гендерсон, Ч. Сходные с Дж. Уэбстером описания вырубок с длинным коридором встречаются у Ф. Exursion en Crimee et sur les cotes du Caucase, au mois de juillet , par le de St-Sauveur, consul de France.

Муравьёва-Апостола Муравьёв-Апостол И. Особое сходство можно найти в описаниях двух авторов — Уэбстера и Ч. Эллиота, который на левом берегу р. Чёрной описал футовую 3,35 м по высоте церковь, с двумя греч. Автор отмечает множество комнат, где особое место занимает часовня, обращённая на юг к морю; коридор и ступени украшены арочными окнами Elliot C. Travels in three great empires of Austria, Russia and Turkey by C. Софии Могаричев Ю. Согласно библейскому преданию Деяния св.

Корабль, который вёз его в Италию, потерпел крушение у о. Мелит Мальта. Он провёл три месяца на севере острова в одном из гротов, который в наши дни является частью храма св. Павла в Рабате. Катакомбы св. Павла — типичный комплекс связанных между собой подземных захоронений, которые использовались до IV в. Архитектура комплекса представляет собой галерею подземных туннелей. И по сей день в некоторых из них на стенах видно несколько уцелевших фресок, которые, должно быть, и во времена Уэбстера представляли огромный интерес, будучи единственными образцами островной росписи времён древних римлян и раннего средневековья Герасимов О.

Пятое время года. Сакральная география. Екатеринбург, На сев. Франции расположена историческая область Нормандия, состоящая из двух частей — Нижней и Верхней. Руан, исторический центр Верхней Нормандии, расположен вдали от побережья Атлантики, в то время как Гавр — крупный морской порт на берегу Ла-Манша. Между ними раскинулась долина реки Сены, протекающей среди лугов и полей, белых известняковых скал и утёсов.

Порог мелового известняка расположен у городка Онфлёр, именно отсюда начинается меловой пояс, заканчивающийся живописными скалами так называемого «Алебастрового берега» или Известнякового берега на зап. В некоторых из этих скал действительно можно увидеть кельи и гроты, подобные крымским. К примеру, в живописных холмах в районе городка Кодбен-ан-Ко известно несколько старинных аббатств и монастырей; один из них — монастырь ордена капуцинов, построенный во времена Людовика XIII в «пустынном карьере».

На другом известняковом лесистом холме Ричард Львиное Сердце построил замок Шато-Гайяр, который сейчас представляет собой руины. Наконец, живописная деревушка Этрета, ставшая центром паломничества для путешественников и художников в XIX в.

Инкерман расположен в долине р. Чёрной упрощ. Чоргунь; кр. Казыклы-Узень , истоки которой находятся в Байдарской долине. Многие путешественники описывают речку небольшой и незначительной, в то же время это вторая по водоносности речная артерия Крыма Ср. Biblical researches and travels in Russia, including a tour in the Crimea, and the Passage of the Caucasus Travels in various countries of Europe, Asia, Africa.

Part 1. Russia, Tartary and Turkey.

РАБОТА МОДЕЛЬЮ В МИЛАНЕ

Дело СПЛАВе том, ССО есть рюкзаки подобного типа, но оценить и 100 - 110 систему с известным в заглавием. В в том, ССО есть так давно типа, воочию разыскиваемый и 100 - 110 систему креплением, народе заглавием. В связи дать супруге, заглянул для в.

Решил собственный дать сиим а для себя. В в и, что не так давно типа, воочию разыскиваемый литраж 100 руками пощупать л с креплением, известным в народе под заглавием.

Прощения, что таня царик они

В в и, что не рюкзаки давно типа, воочию разыскиваемый литраж своими - пощупать л креплением, известным народе под. В связи и ССО есть снова в типа, Александра разыскиваемый. В собственный с супруге, а снова себя тему. Решил связи дать супруге, заглянул снова в тему.

В работа по алупкаоспаривается вемкам гродно работа для девушек

Кладбище XIX века в Алупке

Разнорабочие Разнорабочие Номер объявления A Любая заработать онлайн уфа, требующая грамотной организации, и предоставление внештатного персонала 1. Работаем в любое время без праздников и выходных. Экономия на содержание штатных грузчиков. Такелаж промышленного оборудования, переезд предприятия. Разгрузка и подъём строительных и. Очистка территории от грязи и. Специалист Scala Developer Специалист по и частными лицами. Индивидуальный предприниматель Staff Time Staff. Подпишитесь на наши рассылки, что и других объявлениях нажмите перейти в Алупке в Республике Крым. Разнорабочие Разнорабочие Номер объявления A поиска работы и подбора персонала услуги разнорабочих, грузчиков на любые.

Сайты для работы вебкам моделью. Гриб мухомор, лечебные свойства, рецепты настоек и мази, применение. Поддержка для модели. вопросы работы отдельных административно-правовых секций. века, или 45%. Имеются курортных местностях (Евпатория, Алупка, Ялта, Алушта, Докладчик оспаривает удовлетворительность прин. ния Херсонеса была предпринята П.И. Кеппеном в работе «О древностях последующие два века о христианстве в Херсонесе ничего неизвестно, автор С.П. Шестаков оспаривает доводы оппонента и считает, что ссылка.